Пострадавшие помещены в центр на приговоре об осаде школы в Беслане

14 мая 2017
Victims placed at the centre in Beslan School Siege Judgment

Этот блог юридического директора EHRAC Джессики Гаврон и юриста Джарлата Клиффорда изначально был опубликован на Страсбургские наблюдатели 24 мая 2017 года.

В прошлом месяце Европейский суд по правам человека («Суд») установил, что Россия нарушила право на жизнь 409 жертв захвата школы в Беслане. Решение в Тагаева и другие против России был описан как высшая отметка для защиты прав человека заложников и за подтверждение ответственности государств при проведении контртеррористических операций в соответствии с Европейской конвенцией о правах человека.

Фон

Обстоятельства этого дела хорошо известны, однако масштабы и ужас событий по-прежнему трудно осмыслить. 1 сентября 2004 г. около 30 вооруженных до зубов чеченских сепаратистов вошли на школьный двор школы № 1 в Беслане, Северная Осетия, где дети и их семьи праздновали первый день нового учебного года (День знаний). Они взяли в заложники более 800 детей и 300 взрослых на три дня в школьном спортзале, который они оборудовали самодельными взрывными устройствами. 3 сентября в 13:00 в спортзале прогремели взрывы, и российские силы безопасности ворвались в школу, применив боевое оружие. В завязавшихся боях погиб 331 человек (в том числе 186 детей), из них 116 сгорели до неузнаваемости в спортзале.

Решение суда

В подробном постановлении Суд установил четыре отдельных нарушения права на жизнь в соответствии со статьей 2 Конвенции. Он единогласно постановил, что имели место нарушения позитивного обязательства предотвращать угрозу жизни и ответственности за проведение эффективного расследования. Он также постановил пятью голосами против двух (см. частично особые мнения судей Дедова и Гаджиева), что планирование и контроль за спасательной операцией были неадекватными и что применение смертоносной силы (огнеметов и танков) государством было непропорциональный.

На протяжении всего приговора Суд считал защиту жизни первостепенной задачей, применяя обязательства, возникающие в стандартном сценарии правоприменения в соответствии со статьей 2 Конвенции, признавая при этом трудный выбор, присущий крупномасштабной антитеррористической операции. Признавая ограниченность своей роли, Суд провел различие между политическим выбором, сделанным в ходе борьбы с терроризмом, который находится вне его контроля, и оперативными аспектами действий властей, которые имеют прямое отношение к правам, защищаемым Конвенцией. Он разъяснил свой подход к критерию «абсолютной необходимости» статьи 2 в таких деликатных случаях (например, Финогенов и другие против России 18299/03 а также Исаева против России 57950/00) по мере применения «различная степень тщательности в зависимости от того, контролировали ли власти ситуацию и в какой степени, и других соответствующих ограничений, присущих оперативному принятию решений».(481).

Профилактика

Особенно новым в деле такого масштаба является обнаружение нарушения позитивного обязательства принимать превентивные меры для предотвращения или сведения к минимуму террористического акта (как было отмечено судьей Пинто де Альбукерке в его особом мнении). Говоря о пороге, установленном Осман против Соединенного Королевства 23452/94, Суд повторил свою прецедентную практику, согласно которой позитивное обязательство применяется не только к защите идентифицируемых лиц, но также может применяться для обеспечения общей защиты общества (482). Суд отличил это дело от Финогенов  (относительно захвата театра «Дубровка» в Москве в 2002 г.), в котором он не нашел доказательств какого-либо заблаговременного предупреждения о нападении. В Тагаева, разоблачительные внутренние директивы, изданные МВД и ФСБ (необычный уровень раскрытия информации Правительством в деле, касающемся Северного Кавказа, призванный продемонстрировать, что были приняты превентивные меры), убедил Суд в том, что власти располагали важной конкретной информацией. в том числе: предполагаемые масштабы и характер запланированного нападения (крупномасштабный захват гражданских лиц в заложники); цель (образовательное учреждение); географическая зона (Малгобекский район Ингушетии у границы с Северной Осетией); и дата (1 сентября, День знаний). Также имело значение то, что российские власти были знакомы с безжалостной тактикой террористов, пережив три крупных теракта аналогичного характера и масштаба за предшествующие десять лет. Суд постановил, что:

«Угроза такого рода указывала на реальную и непосредственную опасность для жизни потенциального целевого населения, в том числе уязвимой группы школьников и их окружения, которые будут находиться на праздновании Дня знаний в этом районе. Власти имели достаточный уровень контроля над ситуацией, и можно было ожидать, что они предпримут любые меры в пределах своих полномочий, которые можно было разумно ожидать, чтобы избежать или, по крайней мере, смягчить этот риск».

Параграф 491

Меры, принятые российскими властями, были признаны недостаточными: несмотря на имеющуюся информацию, более 30 вооруженных террористов смогли собраться, пройти более 35 км до Беслана и захватить цель, не столкнувшись с превентивными мерами безопасности. Единственным сотрудником милиции, присутствовавшим 1 сентября в школе № 1, был невооруженный офицер по связям с молодежью. Далее было отмечено, что ни одна структура высокого уровня не отвечает за урегулирование ситуации и обеспечение эффективного сдерживания угрозы.

Расследование

Суд подробно изучил четыре важнейших аспекта расследования, которые он счел неадекватными. Во-первых, недостаточные судебно-медицинские меры привели к «поразительной» неспособности установить причину смерти трети жертв, что представляет собой серьезное нарушение эффективного расследования, которое не позволяет сделать важные выводы (507-9). Во-вторых, неспособность обеспечить, собрать и зарегистрировать важные доказательства нанесла «непоправимый ущерб» способности следствия провести тщательный, объективный и беспристрастный анализ (516). В-третьих, не удалось, отчасти вследствие предыдущих неудач, надлежащим образом изучить применение смертоносной силы государственными агентами. Суд повторил, что в операциях по обеспечению безопасности, приводящих к жертвам, обязательна строгая ответственность за применение смертоносной силы государственными агентами, и, учитывая недостатки в этом расследовании, Суд счел необоснованным вывод следствия о том, что ни один заложник не был убит или ранен в результате применения смертоносной силы. государственными агентами. В-четвертых, имело место нарушение требования общественного контроля путем ограничения доступа потерпевших к ключевым экспертным заключениям. Суд подчеркнул, что общественный контроль играет особую роль в тех случаях, когда имеются обвинения в адрес военных или военнослужащих, а расследование, основанное на конфиденциальных документах, подготовленных теми же органами, подрывает общественное доверие и создает видимость сговора или попустительства противоправным действиям (537). . Эти процессуальные выводы подтверждают позицию Суда о том, что обязательство по расследованию применяется даже в сложных сценариях, приводящих к массовым смертям.

Планирование и контроль

Суд установил, что в ситуации, связанной с реальной и непосредственной опасностью для жизни, требующей спасательной операции, одной из первоочередных задач компетентных органов должно быть установление четкого распределения ответственности и связи внутри Оперативного штаба, и с привлеченными агентствами. Суд вновь подчеркнул области, от рассмотрения которых он воздержался, такие как политические решения, принимаемые властями, например, в отношении переговоров с террористами (в то время подвергавшиеся резкой критике со стороны потерпевших) и распределение ответственности. Тем не менее, отсутствие формального руководства привело к серьезным недостаткам в процессе принятия решений и координации между ведомствами, что способствовало трагическому исходу (569-574).

Применение смертоносной силы

Впервые в деле об антитеррористических операциях российских силовых структур на Северном Кавказе Суд рассмотрел правовую базу, регулирующую применение силы, и признал ее недостаточной для защиты от произвола и злоупотребления силой (599). Ранее Суд сосредоточился на применении критерия «абсолютной необходимости» в контексте дела и не выносил решения о том, представляет ли Закон о борьбе с терроризмом адекватную правовую основу. Однако в этом деле, касающемся применения разрушительных обычных вооружений военного класса, Суд постановил, что неспособность внутреннего законодательства установить принципы и ограничения на применение силы в антитеррористических операциях вместе с широкомасштабным иммунитетом, за вред, причиненный в ходе такой операции, повлекли за собой опасный пробел в регулировании ситуаций, связанных с лишением жизни.

Что касается применения смертоносной силы, Суд усилил свою компетенцию по рассмотрению наиболее серьезных нарушений закона о правах человека. Подтверждая свои выводы в Исаева (191):

«Главной целью операции должна быть защита жизней от незаконного насилия. Массовое применение оружия неизбирательного действия резко контрастирует с этой целью и не может считаться совместимым со стандартом осторожности, необходимым условием для операции такого рода, включающей применение смертоносной силы представителями государства», Суд аналогичным образом постановил в деле Тагаевой, что « использование такого взрывного и неизбирательного оружия с сопутствующим риском для жизни людей не может считаться абсолютно необходимым в данных обстоятельствах».

Параграф 609

Наконец, и это важно, Суд дал рекомендации в соответствии со статьей 46 (1) Европейской конвенции о том, что индивидуальные и общие меры должны извлекать уроки из прошлого, повышать осведомленность о правовых и операционных стандартах и предотвращать новые нарушения. Суд подчеркнул, что законодательная база, регулирующая крупномасштабные операции по обеспечению безопасности, должна отражать международные стандарты, и, в частности, указал, что для соблюдения статьи 46 новое расследование должно выяснить обстоятельства применения оружия неизбирательного действия агентами государства и обеспечить доступ потерпевших к ключевым документам. Однако, учитывая, что официальный представитель Кремля объявил приговор «неприемлемым», еще неизвестно, передаст ли Правительство дело в Конституционный суд России в соответствии с поправками, действующими с декабря 2015 года, для определения того, является ли оно «невозможно реализовать» на том основании, что это противоречит Конституции.

В заключение, это решение, в центре которого находятся потерпевшие. Мужество, с которым они стремились к истине и справедливости, пожалуй, самый примечательный аспект этого дела. Заявителям Элле Кесаевой и ее сестре Эмме Тагаевой суд представлял надежду:

Европейский суд по правам человека является эталоном справедливости; это орган, который следует рассматривать как пример для всех… Произошел Беслан, и ни один человек не был признан виновным. Мы не могли найти справедливости в нашей стране; и это еще раз доказывает, что нам нужен такой суд. Если бы даже Страсбургский суд не поддержал нас, это был бы действительно страшный мир для жизни».

из интервью с EHRAC в октябре 2014 года.